?

Log in

No account? Create an account
ОДА РАДОСТИ
Последний раз со мной это случилось так давно, что будто с кем другим: мультяшная вспышка, над которой впору поржать, а ты поливаешь слезами широкое кукурузное поле, по которому носится эта – не вспомнить, зачем затесалась в сюжет, но остался след образа, как имя синдрома: рыжая хрень. Синдром рыжей хрени – так как-то я обозначила потом для себя эту неуместную силовую реакцию бессознательного, прорвавшуюся в кинозале чувством непоправимого, заброшенного в кукурузу одиночества маленького сгустка жизни, по сценарию, кажется, забытого своими родителями-инопланетянами – такими же рыжими сгустками – и вынужденного теперь искать дорогу домой через мир мультяшных опасностей.

И вот сегодня, на «Головоломке», которой не один благодарный зритель уже прописал многозначность и место в мировом кинематографе, снова подпустило. «Головоломка», разбивающая сознание на пять чувств, десять островов и тысячи упакованных в стеллажи катышей-воспоминаний, учит психологической оптимизации. Предлагает принять линейку эмоционального набора: зовет пожалеть печаль. Наглядно показывая, как запрет на отрицательные эмоции приводит к перегоранию личности. Как круг игнора, куда выталкивают голубую печаль, засасывает в себя и спортивно неунывающую, солнечную радость.

Олицетворения эмоций, покрашенные в опознаваемые цвета: зеленый – тошнит, красный – бодаться, – должны в пяти образах, как на пяти пальцах, донести до нас мысль о нашей, по меньшей мере, пятигранности. Разнотонности личности, неделимой на допустимые и недопустимые спектры цвета. Апология печали – это апология полноты. И к финалу мультика – в диалогах желтого и голубого, которые все меньше смешат, – яснее становится односторонность, даже одиозность прыгающей радости, которая напрасно тянула команду на себя.

Дайте нам быть печальными, позвольте нам быть не устроенными, не тащите в счастье – мотив, укоренившийся в культуре в контру общественным утопиям прошедшего века, доказательство сложносочиненности персонажа, показатель эволюции. Апология печали – апология человечности. Радуются только простейшие, радуются дураки.

Сиреневенькие люди на стремительных тучках – точь-в-точь как голубая печаль из мульта – уносятся от желтого приободряющего мельтешения, чтобы спокойно с собой поноситься.

А мельтешащая желтая хрень, изрядно уже всклокоченная и подуставшая, продолжает натужно выдумывать слова ободрения.

И это надсадное мельтешение, порядком утомляющее толстеньких, на мягких носочках, от печали как раз ничуть не сбавляющих и не устающих людей, напомнило мне одного человека – не черту, а целиком, всю.

«Ты можешь пойти дальше нее», – сказала мне как-то университетская подруга, когда я поделилась с ней, что наконец, после унылой подростковой поры, когда самые близкие сильнее всего теснят, – наконец научилась ценить свою маму.

Не как ресурс, а как человека.

Перегорание радости, не умеющей допустить печаль, до последнего не верящей, что где-то не нарыла желтую свою, сияющую сторону, не запустила мячик вскачь, – такое в мультиках не показывают, но в жизни бывает. Видела я эту радость, сидящую в свитере недавно умершего брата, с которым они вместе жгли волка резинового и покоряли первое советское отделение программистов в Томском университете, с которым жили в разных углах империи, но вот довелось – через десятки лет встретились: у одной семья из двух человек, у другого недорассосавшаяся надежда переменить жизнь и подозрение на цирроз.

В «Головоломке» есть это упущение – сквозь ладную схему психологической гармонии просвечивает жизненная правда: такие вот, желтые и встрепанные, – всегда почему-то в единственном числе на пятерых. Один двигатель при четырех тормозах, один рывок на четыре предохранителя.

И мы с моим дядей, да, были в ту пору сиреневыми людьми печали, и, когда не ругались на почве женских (я в двадцать с гаком наконец пережила первую несчастную любовь) и мужских (он в возрасте деда развелся) комплексов, уживались молча и мирно, сопечалуясь каждый себе и не пытаясь растормошить, развеять печаль другого.

И только досадовали на гудок паровоза, прущего на всех парах к новой идее, выкатывающего желтые катыши нехитрых, простецких – дурацких радостей: мама накладывала шестнадцать пельменей, звала в пирожковую лавку в Абрамцево, ставила дядин любимый фильм, который дядя нежно прозвал «призрак, само, оперА».

Ты можешь, да, пойти дальше матери – ведь каждый из нас рождается, чтобы отработать, как материал, для следующего, кто потратит себя чуть более с умом.

Но я не могу пойти дальше, пока не дойду до нее – до радости этой смиренной, до готовности ее смести сиреневые пятна сложности с лица и рвануться к простецкому: вкусному, горячему, обильному – такому, чтобы хватило на пятерых.

Бодриться – мамино слово – такой есть дар. Не унывать. Не сиреневеть. Не трогать катыши золотых воспоминаний руками печали.

Свою печаль приняв как дар – умею вслушаться, вплакаться, вжиться, – я хочу сегодня пожалеть радость.

Раздающую себя на пять частей.

Радующуюся за всех, пока другие лелеют свой сложный непонятый цвет.

В конце концов – и тут мультик не врет против творения – всё начиналось с радости.

Пока не раздробилось на цвета, не обросло кнопками на пульте – пока не забыло золотой чистоты, которой сияет сама сила жизни.
Разговором о журнальной России представителей журнальной России трудно потрясти. И все же в сегодняшней дискуссии для меня нашелся чувствительный контрапункт. Благодаря, с одной стороны, докладу Бориса Кутенкова, который назвал «Лиterraтуру» «младшим товарищем толстых журналов» и с некоторым вызовом настаивал на возможности литературного издания, поддержанного «энтузиазмом, вкусом и слаженностью редакторских действий» в условиях, когда денег не платят и у редакторов есть еще основные места работы, – и, с другой стороны, выступлением Андрея Василевского, который сказал, что ему «ну так плохо», всё «ну так бессмысленно» и что давайте уже «не затягивать». Это легкомысленное суждение, от которого никому не стало легче, Василевский обосновал беспристрастным свидетельством о своем «поведении как потребителя культурного продукта».

Веду я себя, сказал Василевский, совсем не так, как предписывают «корпоративные обязательства». Журналов не выписываю, «Ведомости» читаю по бесплатному лимиту, а когда меня на радио «Культура» попросили рассказать о самом сильном культурном впечатлении недавнего времени, я не про роман рассказал - а про «Игру престолов».

Вы ж знаете меня, - сказал Василевский, и, да, знаем достаточно, чтобы понимать: к вот этому его комментарию на радио «Культура» неприменимы обычные корпоративные мерки.
Не скажешь ему:
- что есть ведь кому, помимо главреда «Нового мира», пиарить культовый сериал и что странно, выступая на профильном радио в качестве главреда журнала, предъявлять свое частное мнение как «потребителя», игнорируя просветительское значение опроса;
- что самое положительное следствие его ответа – может быть, скажут люди: чувак такой древностью рулит, а все равно в тренде, дай-ка почитаю, что у него за журнал, – даже оно подтравлено соображением, что вот теперь и эксперты из профессиональных журналов должны доказывать свое право назначать избранных, показывая, что умеют любить то же, что и все.

Ничего этого Василевскому не скажешь. Потому что ничего этого он не имел в виду. Его реплика не имела продолжения, коннотации, не вела к трактовке. Это голая реплика культурного героя, обнаружившего себя вне контекста, где он только и мог состояться как культурный герой. Она о том разделении жизни и функции, интереса и профессионального долга, которое губит всю систему, но в реплике Василевского было показано только как обнаженно личный опыт.

Этого осмысления личного опыта на конференции, пожалуй, не хватило – как и на многих других конференциях, посвященных системным сбоям. Самое раздражающее в разговорах о кризисе искусства – не то, что они тавтологичны, а то, что они отстранены от говорящего. Как будто кризис искусства – это и впрямь проблема системы, а не вот тебя лично: твоего самоопределения и смыслополагания, твоей возможности делать то, что приносит радость, твоей надежды на понимание и, как следствие, полноту жизни.

Пассионарность Кутенкова и самоустраненность Василевского стоили друг друга. Это два ценных опыта личного проживания системного кризиса.

Пока энтузиазм и вкус удерживают в зоне журнальной культуры, можно работать.

Как только держать перестанут и внутренняя миграция во внежурнальные сферы состоится, можно последовать за своим перемещенным интересом.

В конце концов, не писал ли режиссер Эдуард Бояков, что современный авангард - это и есть масскульт?

Человеком высокой культуры переживаемый особенно глубоко и полно.
Провели с Асей Башкатовой «синхронный», как она выразилась, анализ мастер-класса Анны Наринской, выложенного на Кольте, минут десять обмениваясь взволнованными сообщениями. Критику Наринская показывает как дело житейское, несколько рутинное и суетное, зато – приобщающее к власти. Проблема критики как власти вообще центральная в ее мастер-классе, мораль которого во многом сводится к тому, как надо ругать, чтобы получить право ругать. Иногда и хвалить тоже, но без сердечного трепета, потому что критика, считает Наринская, начинается с «сопротивления».
Где-то я, правда, слышала мнение совсем противоположное: что критика начинается с открытости, с доверительного предположения, что автору есть что тебе сказать.
Странно мне было и мнение Наринской, что в критическом сообществе «ни у кого», кроме нее, нету «трезвости». Это что же, уже и Аллу Латынину, которая не любит «срывающегося голоса и расширенных глаз» так же, как Наринская «умиление», списали со счетов?
И то, что разделяет совесть и долг критика: «есть добропорядочность, а есть твои представления о сути культуры, которые ты должен отстаивать».
К концу публикации, однако, обнаружила неожиданное единомыслие с Наринской: в фиксации критического раскола. Она его, правда, связывает с политикой (опять это - критика и власть), а я вот - с внутренними ориентациями критики. Об этом расколе, кажется, пока не так уж много говорили. Приведу обе цитаты:Collapse )
Пишу о теперь любимом моем спектакле "Русскiй романсъ", немного полемизируя с критиком Алексеем Киселевым, благодаря рецензии которого и узнала об этом спектакле.
Между прочим, ту свою рецензию Алексей Киселев закончил отсылкой к Владимиру Мартынову.
А именно благодаря книгам Мартынова я научилась любить такие спектакли, как "Русскiй романсъ". :-)
http://www.chaskor.ru/article/mig_iskusstva_38743
Такой был день – мы с курьером везли подобранные забеганным секретарем стопки журналов на очередную премию, открывшую сезон, а у меня в наушниках героиня Марины и Сергея Дяченко, школьница Лена с посохом в руках, удерживала своды песчаного тоннеля над маленьким странствующим и очень уставшим королевством. Успев услышать от главного редактора: «потом ко мне зайдите», и недоумевая, на какое «потом» тут можно рассчитывать, ведь сумка большая и тяжелая, а троллейбус ленив, – я вслед за курьером, которая едва покончила с ланчем и потому ступала умиротворенно, вынеслась из редакции и тут поняла, что реально выпала.

Редакция с главным редактором, со всеми заходами и выходами остались в своем, быстром времени, движущемся от сейчас к потом, отодвинулась и премия, засевшая в ЦДЛе, а мы с курьером не двигались, хоть и шли: зависли между порталами, где царит бесконечно растянутое «сейчас», а «потом» бывает только конец сказки.

Фэнтези – жанр консервативный и жесткий, и волшебная повесть фантастов Дяченко дает это почувствовать. «Ключ от королевства» шокирует поначалу тем, как бесхитростно пересохраняет под новыми именами мотивы старых книг. А в итоге покоряет тем, как из этой ветоши и пыли в который раз вытрясает новый блистательный мир. «Неоткрытые земли» Дяченко разливаются за островками обжитых поселений, подобно «Открытому Морю» Ле Гуин. Хватавцы и похоронники пародируют ужас и крик назгулов. Верховный маг Оберон готовит школьницу к моменту, когда его с ней не будет, как Дамблдора с Гарри Поттером. И зло течет туманом, по-прежнему не находя себе ни дома, ни тела – оно повелевает ничем, владеет антимиром, по которому странствует королевство, пока не осядет в мире людей. Бесплотный, подвижный лик туманной бабы – еще одно вращающееся око небытия, бессмертное от того, что не вполне живое.

ВО ВСЮ ПРЫТЬCollapse )
Накануне презентации романа припомнила, как много лет назад, когда автор вела отдел публицистики в «Октябре», она говорила, что репортажи с выставок и других мероприятий для литературного журнала требуют такого смещения зрения, подкрученного взгляда, благодаря которому в событии обнаружился бы какой-то личный, непредсказуемый, но достоверно волнующий сюжет.

Сюжет, который, следовательно, заключен не в событии – а в тебе самом.

Об этом смещении взгляда вспомнила в связи с задуманным десятилетие назад и вот наконец воплощенным в книжку романом Юлии Качалкиной «Источник солнца». Роман «семейный» - написано в подзаголовке, и кажется, что эта книга пополняет вал модных семейных историй. Семейная хроника, семейная эпопея – жанр сейчас такой востребованный, что совсем уже износился. Такой объемный фактурой и протяженностью, что в него уже нечего добавить от себя. Так прочныйи узнаваемый канон, что, стоит замахнуться на историю семьи от начала двадцатого века до начала двадцать первого, как сразу попадаешь в листы «Большой книги».

Как нравится всем писать о людях, сменяющих друг друга на необозримой широте века и империи.

Как мало тех, кто интересуется совместным выживанием людей в тесных обстоятельствах одновременной повседневности. Например, в жесткой сценической коробке старинной московской квартиры.

Роман «Источник солнца» – не семейная история, а семейная утопия.

Роман о единовременном сосуществовании людей, назначенных друг другу в навеки ближние. Глава семьи – когда-то востребованный, но с возрастом отошедший от дел драматург Евграф Соломонович – взбрыкивает и взвизгивает, набивая цену своему индивидуальному существованию, разыгрывает моноспектакль, настаивая на том, что уж он-то заслужил право отдельного, обособленного, на одного себя существования.

Но тщетно. Ведь досаждающие ему неумеренной широтой, эмоциональностью и непредсказуемостью поведения близкие – питающие его корни, волшебные помощники, как и он – их помаргивающий, старый, потертый, но все еще лучащийся магический светильник.

Источник света – каждый для другого, и все для тебя.

«Евграф Соломонович … пошел на поиски семьи», – любимая моя теперь фраза в романе, донкихотовская медь, подсвеченная абажурным светом юмора. Поиски семьи осуществляются в романе не так, как принято: не по степям и лесам империи, не в городской толпе одиночек, не на зыбких болотах мировой Сети. Евграф Соломонович отправляется искать семью в пространстве нескольких комнат фамильного старомосковского гнезда, от кухни до телевизора, от каприза до ритуального семейного «всеобщего мирения».

Роман Юлии Качалкиной – ретроутопия о времени этой всеобщности семьи, о поре нашей неразрывной привязанности к тесному миру близких.

Утопия очага, светящего тебе из дали времен, как солнце.
Говорят, задумывалось кино – но это уж слишком. Изобразительности в романе Антона Понизовского едва хватило на спектакль – который и получился ясным, белесым, простым, как пледы на четырех деревянных скамьях, где приговорены были изнывать, вслушиваясь в чужие судьбы, четыре бездействующих героя.
Роман о переложении слов в слова, о трудности перевода с русского на русский не оставляет ни читателю, ни зрителю никакой иной возможности откликнуться на многоголосое повествование, как только – заговорить самому. Удача Марины Брусникиной, поставившей сценическую версию "Обращения в слух" в театре «Сфера» – сплетничают, как речь урезали, с пяти часов доводя до трех с половиной, – в сработавшей коммуникативности спектакля, пускающего попеременно свет прожектора и внимания на одного-другого зрителя, пока тот, не дождавшись включения, как бы сам для себя, упирая зрачки куда-то внутрь прошлого, пожамкивая толстую сумку, поигрывая сотовым и пожевывая губу, уже принялся рассказывать. Диапазон монологов – от приправленных аншлаговой театральщиной – публике размяться и отдохнуть – исповедей стриптизера и счастливой доярки до выкручивающего слух и нервы, доборматываемого едва слышно, совсем себе, воспоминания о выкидыше в ночном коридоре переполненной больницы.
«Нарраторы» плачут и ерепенятся, принимая на себя труд эмоционального реагирования, пока на обложенном пледами судилище четверо праздных, как бы на несколько часов спектакля свободных от судьбы, человека только и могут, что формулировать и обозначать.
В сравнении с книгой спектакль особенно подыграл либералу Дмитрию, запоминающемуся яркими ироничными афоризмами, в сравнении с которыми почвенная фразеология юноши Федора мало убеждает. Именно в спектакле обнажается неравновесность сил: именно Дмитрий вырабатывает ответы, тогда как Федор только вопрошает. Несмотря на то, что оппоненты молодого героя – и критики-оппоненты романа – воспринимают Федора зашоренным, запорошенным формулами существом, спектакль выявляет, что он-то как раз еще открыт удивлению и сомнению, ему одному тут еще не все ясно, а потому его одного еще можно убедить, обратить.
Может быть, в спектакле стоило сыграть на этом сильнее, показав это эмоциональное колебание героя между сильно говорящими взрослыми и молчаливой сверстницей, симпатии к которой, по мере наворачивания километров речей, только растут.
В конце концов, молодые влюбленные и договариваются помимо слов – эффект, возможный только на сцене: когда она выстукивает ритм-сигнал приборами на столе, а он, вдруг поняв и приняв правила непривычной игры, повторяет узор из этих молчащих, не значащих, но именно поэтому сразу внятных и однозначных звуков.
Бывает, что и от слов к делу, а не наоборот, как обычно у критиков.
Из личной жизни критика поделюсь.
1) Ничего бы не было, если бы не один человек, – сказал Антон Понизовский, открывая кулуарное празднование премьеры спектакля по своему роману, – и пластиковым стаканчиком на меня показал.
Сказать точнее – одна статья, посвященная сразу нескольким героям литературы и сцены (вышла год назад в «Свободной Прессе»).
Склонность сочетать разноплановые или разграниченные явления в один смысловой контекст – мой критический пунктик. Рифмы реальности вдохновляют. Но поиск таких созвучий, складывание направлений порой и мне самой кажутся избыточными.
И вот оказалось, что хотя бы в данном случае не напрасно решила опереться на трех китов – Богомолова, Понизовского и Д. Брусникина, – потому что, встретившись в одной статье, двое последних как раз и познакомились.
И роман был прочитан его будущим режиссером.
2) В той статье не было эпитетов по адресу моего романа, – продолжал Понизовский, – но я почувствовал себя, как женщина, которой комплиментов не говорят, зато дают понять, что с ней радостно пребывать в одном контексте.
Замечание вполне в духе его романа «Обращение в слух», где слова и оценки – основное, чему нельзя доверять.
Будучи женщиной, припомнила, что ведь и правда комплимент – ключик к окошечку, а не к дверце.
Женщина, как и роман, не нуждается в оценках.
А в том, чтобы в свете ее хотели жить.
И в выбранный контекст помещали.
Оно, конечно, голые мужские ноги – не редкость летом, но вчера в Коломенском случился смотр. Насыпали белого песка, навезли катапульт, разбросали чучела волков и врагов, выволокли и потом сразу куда-то дели белого осла, завлекли легион вторженцев из Нидерландов – сказали, в России такого уровня реконструкторов, чтобы без стремян ездили и от варваров отбивались, пока нету. С насыпи гнали зрителей и улюлюкали кому-то своему, нацепившему кукольную голову на шест: что, настоящую добыть не смог, с муляжом гуляешь? Античная актриса жевала бутер на траве и пугала прохожих трагической маской, спущенной на затылок. Крымский эллин торговал руколепными бусинами, чьи оригиналы лежат в знаменитых музеях. Писали на глиняных табличках и заборе, тыкали пальцами в солнечные часы, торговали рабами и поигрывали кнутом над зеваками, не без удовольствия сунувшими головы в колодки. Зеваки веселились и выкручивали из магических кельтских ворот черепа. Пацаны таскали деревянные луки с тупо обрубленными стрелами. Какой-то виртуоз бился на мечах с резвой дошкольницей, пока она не хлопнула его мечом по заду. Девки гордо обматывались белыми простынями. Мужики посверкивали глазами, едва завидев фотоаппарат. В храм весталок пригнали роту курсантов-подготовишек, так что знающим из истории, чем кончались военные походы на святилища, было страшно смотреть. Седой дед спросил у Аси, сколько будет дважды два. Получив ожидаемый ответ, он нарек ее великим математиком и пригласил на воскресный урок.

Фестиваль «Времена и эпохи» – «Рим», 6 июня ФОТОКОЛЛАЖИCollapse )
Дорогие друзья, уважаемые коллеги! Литературно-художественный журнал «Октябрь» и журнал «Китайские общественные науки», совместно с Институтом мировой литературы Академии наук Российской Федерации, приглашают на международную конференцию "ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА ВОСТОКА И ЗАПАДА СЕГОДНЯ И ЗАВТРА".
Конференция состоится 1 – 2 июня (пн, вт), начало – в 10:00.
Адрес: Арбат, д.33. Библиотека истории русской философии и культуры «Дом А.Ф. Лосева». Вы можете посетить конференцию или посмотреть интернет-трансляцию по ссылке: http://dom-loseva.broadcastnow.ru/

Цель собрания литературоведов, критиков и писателей Востока и Запада – объединить усилия в разработке новых научных теорий, способствующих лучшему познанию современной литературы и мира.
1 и 2 июня ведущие ученые, известные писатели, видные культурные деятели из Китая, Индии, России, Европы и США соберутся в Библиотеке истории русской философии и культуры «Дом А.Ф. Лосева», где поведут разговор о проблемах современной литературной науки и творчества.
Основой для конференции послужила статья вице-президента Китайской Академии общественных наук господина Чжан Цзяня, специально на-писанная для открытия Года Литературы в журнале «Октябрь» (2015, №1). В статье китайский ученый остро ставит вопрос о том, что ведущие в ХХ веке западные литературоведческие теории уже не соответствуют вызовам века XXI-го. Китайский ученый предложил понятие «насильственной интерпретации» как ключевое для понимания заблуждений современного западного литературоведения.
Организаторы надеются, что результаты этой конференции будут опубликованы как в Китае, так и в России, а также послужат основанием для разработок европейских литературоведов.

КТО ЭТО ТУТ?

джейн остен
pustovayava
Валерия Пустовая

July 2015
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono